Бенджамин Харшав. Язык в революционное время
Категории: история языки иврит все категории сайта облаком Версия для печати
В издательстве «Текст» вышла книга Бенджамина Харшава «Язык в революционное время» (перевод с англ. Любови Черниной). Автор трактует природу явления, названного им «еврейской революцией нового времени», и подробно исследует один из аспектов этой революции: возрождение иврита и его распространение в качестве основного языка нового, ивритского общества. Букник предлагает читателям отрывки из этой книги, в которых развенчиваются некоторые мифы о возрождении иврита, а также повествуется о том, сколько языков знал средний еврей, живший в диаспоре. Не волнуйтесь, однако, — возрождение иврита — непреложный и очень радостный факт. Еврейского многоязычия, тем не менее, жаль.
Возрождение иврита
Возрождение языка иврит — дело непростое, даже для его героев. Израильский писатель Натан Шахам рассказывает в своих мемуарах (Сефер Хатум, 35) о встречах своего отца с Бяликом. Его отец, писатель Элиезер Штейнман (1892–1982), прекрасно знал традиционные еврейские тексты и был ключевой фигурой революционного модернизма в ивритской литературе. Бялик, признанный «национальным поэтом» «периода возрождения», перенес талмудические легенды в современную ивритскую литературу, он издавал ивритских поэтов средневековой Испании и работал над «собиранием» еврейской литературы разных веков. Эти два писателя, владевшие всеми сокровищами иврита, прогуливались по первому «ивритскому» городу в начале 1930-х гг., беседуя на идише*. Один из анекдотов о Бялике приписывает ему такое высказывание: «Йидиш редт зих, гебреиш дарф мен рейдн» («На идише говорится само собой, а на иврите надо говорить»). А Гершом Шолем (1897–1982) рассказывал, как он пришел в дом Бялика на традиционное пятничное собрание, где говорили на идише. Когда вошел Шолем, Бялик сказал: «Дер йеке из гекумен, ме дарф рейдн лошн койдеш») («Пришел йеке [немецкий еврей], надо говорить на святом языке») (Sholem 1982:188).
В лекции, прочитанной «Бригаде защитников языка» в Тель-Авиве в 1929 г., профессор доктор Йосеф Клаузнер рассказывал, что во время траура по матери он хотел, по обычаю, прочитать отрывки из Книги Иова, но столкнулся с проблемой: «Вместо того чтобы читать Книгу Иова, я вынужден был изучать ее». Он взял французский перевод Иова и больше не нуждался в объяснениях: «…с точки зрения языка все было понятно и просто, так что я смог устремить свои мысли к идее, восхищаться возвышенными фразами и найти утешение в скорби» (Klauzner 1956:362; курсив авторский; см. перевод этого очерка в настоящей книге). Профессору доктору (он настаивал на таком титуловании во всех своих публикациях) Йосефу Клаузнеру, ведущему пропагандисту возрождения «еврейского наречия» в России, редактору главного журнала ивритской литературы Ха-Шилоах, первому профессору ивритской литературы в новообразованном Еврейском университете в Иерусалиме, чьим родным языком был идиш, языком культуры — русский, а языком, на котором он написал свою докторскую диссертацию, — немецкий, — этому человеку требовался французский перевод еврейской Книги Иова, чтобы найти утешение после смерти матери!
В своей автобиографии «Осуществившаяся мечта» Элиезер Бен-Иегуда признавался, что в жизни он сожалел о двух вещах: что он не родился в Эрец Исраэль и что его первые слова были не на иврите. В соответствии с романтической концепцией иррациональной связи человеческого существа с его корнями и родиной он признавал: «Я никогда не смогу почувствовать к земле предков той глубокой привязанности, которую испытывает человек к месту, где он родился и провел детские годы». (Что он имел в виду — пасмурную осень в родной Литве?) То же самое относится к языку:
Я говорю на иврите и исключительно на иврите, не только с членами семьи, но и со всяким, кто, как я знаю, более или менее понимает иврит. И меня не заботит вежливость или уважение к дамам и то, что я веду себя грубо; эта грубость породила много ненависти и вражды ко мне в Эрец Исраэль. <...> Я думаю на иврите днем и ночью, наяву и во сне, в болезни и здравии и даже когда страдаю от сильной физической боли. И теперь я снова должен признать: иногда, когда мой разум погружается в раздумья, особенно о былых днях, днях детства и юности, он на мгновение освобождается (и я этого почти не чувствую) от ига иврита, которое я со всей решимостью взвалил на себя, — и я внезапно осознаю, что в этот момент думал не на иврите, то есть из-под моих мыслей, выраженных ивритскими словами, выглянули несколько иностранных слов, на ашкеназском [т.е. на идише*], а также русском и французском! (Ben-Yehuda 1986:57)
Зигмунд Фрейд рассказывал о своем отце, что тот «говорил на святом языке так же хорошо, как по-немецки, если не лучше» (Gay 1988:600). Но возможно ли, чтобы Яаков Фрейд действительно говорил на иврите в XIX в., когда никто не говорил на этом языке? Да еще хорошо говорил? Возможно, Зигмунд Фрейд имел в виду, что его отец мог пользоваться этим языком, т.е. что он мог читать и писать на иврите лучше, чем на немецком; а возможно, он имел в виду идиш, о котором не так приятно было упоминать. И это свидетельство ученого, который обычно был весьма точен в выражениях!
Первый Ивритский Ребенок, Бенцион («сын Сиона»), был изолирован от всех, кроме родителей, чтобы не заразиться чужим языком. Для этой цели Бен-Иегуда запретил Дворе нанимать служанку, и ей приходилось самой делать всю работу по дому. Неудивительно, что до четырехлетнего возраста ребенок совсем не говорил (слышал ли он вообще живую речь?). В Иерусалиме все полагали, что он будет умственно отсталым или глухонемым, до тех пор пока друг семьи ивритский писатель Иехиэль Михел Пинес (1843–1913) (который сам «нарушил» договор говорить на иврите, заключенный ранее с Бен-Иегудой, и воспитывал собственных детей на идише) не предложил Дворе говорить с ребенком на другом языке. В отсутствие мужа она пела мальчику русские песни, и, когда Бен-Иегуда обнаружил это, случилась ссора, которую Первый Ивритский Ребенок взволнованно прервал первой фразой на иврите, произнесенной естественным носителем. К седьмому дню рождения сына отец тайно по ночам перевел «Графа Монте-Кристо» на иврит, но сын сказал ему: «Спасибо, папа, я уже прочитал его по-французски». Бенцион Бен-Иегуда стал писателем Итамаром Бен-Ави (1885–1943); он сменил ивритскую фамилию, гордо придуманную отцом, на «Бен-Ави», что означает и «сын моего отца», и «сын А.Б.И. (акроним Элиезера Бен-Иегуды)». В 1934 г. он издавал в Иерусалиме газету на иврите с латинским шрифтом.
Влияние Бен-Иегуды на других жителей Эрец Исраэль вряд ли можно считать хоть сколько-нибудь значительным. Четыре семьи, которые под его влиянием стали говорить на иврите, стали темой статьи под названием «Первые четыре», написанной Бен-Иегудой в 1918 г., почти через сорок лет после официального «начала» возрождения языка. В эту группу входили два учителя иврита (Иегуда Гразовский-Гур, впоследствии составивший первый современный словарь иврита, и Давид Юделевич, учитель Первой ивритской школы в Ришон ле-Ционе): оба они женились на своих студентках, обучавшихся по методу «иврит на иврите»; третий женился на сефардке, и иврит был для них единственным общим языком; четвертый женился на русской, и они постоянно ссорились, так как она не знала иврита и не желала его учить (Fellman 1973:39). И конечно, никто из них не отказался, по примеру Бен-Иегуды, разговаривать с другими людьми — что неизбежно происходило бы на другом языке.
Давайте не будем смешивать все виды владения ивритом. Следует различать а) изучение иврита как иностранного языка; б) способность периодически говорить на иврите более или менее бегло; в) использование иврита в повседневной жизни и г) принятие иврита в качестве базового языка индивидов и общества. Только первые два вида в той или иной степени были свойственны людям в период Первой алии. Дети в Палестине изучали французский, а также арабский и турецкий, и не известно, как иврит соотносился с этими языками. В любом случае даже ученики, хорошо овладевшие ивритом в школе, не использовали его постоянно за ее пределами. И из всех собранных источников ясно следует, что если иврит и использовался группами молодых людей за пределами школы, то лишь иногда. В 1904 г. Шломо Цемах заметил: «Многие в Эрец Исраэль знают иврит, но почти никто не использует его для повседневных нужд, и вопрос состоит в том, как превратить знающих иврит в говорящих на иврите» (Tsemakh 1965:122).
Многоязычие
В ходе своей истории евреи обычно были многоязычным народом — мультилингвизм был реальностью их жизни и частью самосознания. Их история представляла собой постоянное движение крошечного еврейского меньшинства из одной страны и культуры в другую с многоязычным корпусом текстов, которые они несли за собой. Чтобы понять еврейское многоязычие в Восточной Европе, нужно принимать во внимание как природу еврейской истории и его неотъемлемую часть –- миф о собственных истоках, так и исключительную историческую ситуацию, в которой оказались евреи Восточной Европы в XVIII–XX вв.
Ивритоязычный прозаик Амос Оз, родившийся в Иерусалиме, так описывал своих польско-русских еврейских родителей:
Отец читал на шестнадцати или семнадцати языках и говорил на одиннадцати (на всех — с русским акцентом). Мать говорила на четырех или пяти языках и читала на семи или восьми. Если они хотели, чтобы я их не понял, то говорили друг с другом по-русски или по-польски. (Они довольно часто хотели, чтобы я их не понимал.) <...> Основываясь на своих представлениях о культурных ценностях, книги они читали главным образом на немецком и английском, а сны, приходившие к ним по ночам, наверняка видели на идише. Но меня они учили только ивриту: возможно, из опасения, что знание языков сделает меня беззащитным перед соблазнами Европы, такой великолепной и такой убийственно опасной. (Перев. В. Радуцкого)
Возрождение иврита было единственным способом отринуть диаспорное существование и его важный признак — многоязычие.
Многоязычие процветало среди первого поколения евреев, приехавших из Восточной Европы, порвавших с местечковым бытом штетла, переселившихся в города и эмигрировавших на Запад, в Америку или в Палестину. Оно было движущей силой еврейской революции нового времени, глобальной трансформации, которую претерпели евреи этого периода, — изменилось их географическое и историческое пространство, языки, образование, профессии, поведение и сознание.
Люди этой эпохи обычно использовали пять-семь языков, а в отдельных случаях — тринадцать или пятнадцать. Стандартный набор включал идиш и иврит, польский и русский, немецкий, возможно, французский и новый мировой язык — английский. Те, кто посещали иешиву или имели частных учителей по еврейским дисциплинам, могли читать по-арамейски; учащиеся классических гимназий знали древнегреческий и латынь. Это уже десять языков. В отдельных случаях добавлялись и другие языки, например литовский [ Лея Гольдберг, Эммануэль Левинас), итальянский [ Владимир Жаботинский, Лея Гольдберг) или чешский (мать Оза, учившаяся в Праге, должна была владеть им). Эмигрировавшие в Южную Америку овладевали испанским или португальским, владение двумя разными славянскими языками (польским и русским) облегчало чтение украинской поэзии, а в Палестине многие евреи учили арабский. Мы не знаем точно, на каких «десяти языках» мог читать стихи отец Оза, но даже если это преувеличение, мультилингвы должны были иметь некоторое представление о грамматике, словаре и поэзии на нескольких языках, принадлежащих как минимум к трем языковым группам (германской, славянской, семитской, романской).
Этот феномен относился не только к интеллектуалам: «средний» дедушка в Нью-Йорке, Ленинграде или Тель-Авиве знал, по крайней мере, идиш и некоторые из языков, являющихся его компонентами: иврит, русский, польский, немецкий, а может быть (зависит от жизненного пути), и «эмигрантский» английский. Многие евреи того поколения родились в черте оседлости до революции 1917 г., переехали в восточноевропейский город (Москву, Санкт-Петербург, Вильну, Варшаву, Одессу), эмигрировали в Германию, потом во Францию, потом в Америку, в промежутке попробовав себя в Палестине. Некоторые уезжали с Украины в Соединенные Штаты, в Канаду или Аргентину, возвращались на советский Дальний Восток строить еврейское государство в Биробиджане, потом ехали в Москву, а иногда в Израиль. Пути других заканчивались в Южной Америке, Южной Африке, Австралии, Новой Зеландии, Узбекистане.
Сол Беллоу, чьи родители иммигрировали из Восточной Европы во Французскую Канаду, а потом в Чикаго, рассказывал похожую историю:
Мы, дети иммигрантов, говорили на множестве языков и получали от этого удовольствие. Нас готовили и обучали отвечать на вопросы на полудюжине наречий. Старшие дети еще не забыли русский, все говорили на идише. А в три года меня послали к господину Штейну, жившему через дорогу, изучать иврит. До того времени я и не подозревал о существовании языков. Но вскоре я выучил, что в начале сотворил Бог. <...> И он не хотел, чтобы все человечество говорило на одном языке, это было слишком опасно. «Для них не будет ничего недоступного, ничего из того, что они могут вообразить себе» [объяснял рабби Штейн]. (цит. по: Филип Рот, «У меня есть план!», «Нью-Йоркер», 25 апреля 2005 г., с. 75)
В средневековой Европе существовал тот же феномен, хотя и в меньшем масштабе. То ли из-за преследований и изгнания, то ли в погоне за новыми возможностями и из-за отсутствия «корней», евреи страдали от того, что сами называли «шпилькес» («булавки» или «иголки» на идише; буквально «шило в заднице») и не могли надолго оставаться на одном месте, постоянно путешествуя по регионам и языкам. Само их существование в христианском мире определялось религиозной оппозицией: евреи — христиане. Благодаря этому они приобрели критическую перспективу, характеризующуюся бикультурализмом и билингвизмом, а также ощущение культурного релятивизма, изменчивости и иронии. Обычно евреи занимались обменом товарами (торговлей), знаками (языками) и знаками товаров (деньгами). В XX столетии, веке социальных наук, евреев было много среди американских лауреатов Нобелевской премии по экономике, а также среди выдающихся деятелей теоретической лингвистики и антропологии: Бреаль (основатель семантики), Дюркгейм, Леви-Брюль, Леви-Стросс, Фрейд, Боас, Сапир, Блумфилд, Якобсон, Хомски, Лакофф, Деррида — все они родились в языковом пограничье.
Мультилингвизм идиша
Идиш по природе своей мультилингвален, и его носители по определению мультилингвальны (в той степени, в какой они владеют грамматикой этих языков). Открытые границы идиша, допускавшие массированный приток слов из всех языков-компонентов и модернизацию языка в новейшее время, также служили мостами, перекинутыми в разных направлениях. Носители идиша могут легко приспособиться и говорить по-немецки (идиш без ивритских и славянских слов), и они же возродили современный иврит. Так идиш стал мостом между внутренней традицией и европейской культурой, между внутренним и внешним многоязычием.
Отказавшись и от идиша, и от бьющего через край многоязычия народа-скитальца, евреи стали «нормальными»: как и все прочие, они используют один базовый и один-два приобретенных в результате обучения языка (иврит и английский, английский и французский и т.д.), в зависимости от профессии индивида и контекста, в котором он живет.
2 марта 1859 года в Полтавской губернии родился Шалом Алейхем - один из наиболее известных еврейских писателей, считающийся классиком литературы на идиш.
Шалом Алейхем
http://www.eleven.co.il/.../14720
КЕЭ, том 10, кол. 29–37
ШАЛО́М АЛЕЙХЕ́М (Шо́лом-Але́йхем, Шо́лем-Але́йхем; псевдоним, настоящее имя Шолем Рабинович; 1859, Переяславль Полтавской губернии, ныне Переяслав-Хмельницкий Киевской области, – 1916, Нью-Йорк), еврейский писатель. Один из классиков (наряду с Менделе Мохер Сфаримом и И. Л. Перецем) идиш литературы. Писал на идиш, а также на иврите и русском.
Родился в семье, соблюдавшей еврейские традиции, но не чуждой идей Хаскалы. Отец Шалом Алейхема, Менахем-Нохум Рабинович, был состоятельным человеком, но позднее разорился, мать торговала в лавке. Детские годы Шалом Алейхем провел в местечке Воронково (Воронка) Полтавской губернии (Воронково стало прототипом Касриловки-Мазеповки в рассказах писателя). Затем, обеднев, семья вернулась в Переяславль. Шалом Алейхем получил основательное еврейское образование, почти до 15 лет изучал Библию и Талмуд в хедере и дома, под наблюдением отца. В 1873–76 гг. учился в русской гимназии в Переяславле, после окончания которой стал частным учителем русского языка. Тогда же написал по-русски первый рассказ «Еврейский Робинзон Крузо».
В 1877–79 гг. был домашним учителем в семье богатого арендатора Лоева в местечке Софиевка Киевской губернии. Полюбив свою юную ученицу, Ольгу Лоеву, Шалом Алейхем посватался к ней, но получил отказ и, покинув дом Лоева, вернулся в Переяславль. В 1881–83 гг. был казенным раввином в городе Лубны, где занялся общественной деятельностью, пытаясь обновить жизнь местной еврейской общины. Одновременно публиковал статьи в ивритском журнале «Ха-Цфира» и газете «Ха-Мелиц». Писал и по-русски, посылал рассказы в различные периодические издания, но получал отказы. Лишь в 1884 г. был опубликован рассказ «Мечтатели» в «Еврейском обозрении» (СПб.).
В мае 1883 г. Шалом Алейхем женился на Ольге Лоевой, оставил место казенного раввина и переехал в Белую Церковь близ Киева. Некоторое время работал служащим у сахарозаводчика И. Бродского (см. Бродские, семья). В 1885 г. после смерти тестя Шалом Алейхем стал наследником большого состояния, завел коммерческие дела в Киеве, играл на бирже, но неудачно, что привело его в скором времени к банкротству, однако дало бесценный материал для многих рассказов, в частности, для цикла «Менахем-Мендл» (см. ниже). В Киеве Шалом Алейхем жил до 1890 г., после чего, скрываясь от кредиторов, путешествовал, побывал в Одессе, Черновцах, ездил за границу — в Париж и Вену. В 1893 г. вернулся в Киев после того, как его теща собрала остатки состояния покойного мужа и помогла вернуть долги.
В 1888–90 гг. выступил как издатель альманаха-ежегодника «Ди идише фолксбиблиотек» (см. ниже). В 1892 г., поселившись в Одессе, пытался продолжить свою издательскую деятельность, выпускал журнал «Кол мевассер», приложение к «Ди идише фолксбиблиотек». В 1893 г. Шалом Алейхем вернулся в Киев и снова занялся биржевой деятельностью.
В 1900 г. участвовал в выступлениях на вечерах в Киеве, Бердичеве и Белой Церкви вместе с М. Варшавским, которому в 1901 г. Шалом Алейхем помог выпустить сборник стихов и песен (со своим предисловием).
Излюбленным видом общения Шалом Алейхема с читателями стали вечера, на которых он выступал с чтением рассказов; в течение 1905 г. он выступил в Вильне, Ковне, Риге, Лодзи, Либаве и многих других городах. Значительным событием этого года стало знакомство с И. Д. Берковичем, будущим зятем и переводчиком почти всех произведений Шалом Алейхема на иврит.
Бурные революционные события в России и особенно погром в Киеве в октябре 1905 г. вынудили Шалом Алейхема с семьей уехать. В 1905–1907 гг. он жил во Львове, посетил Женеву, Лондон, побывал во многих городах Галиции и Румынии, в конце октября 1906 г. прибыл в Нью-Йорк, где был горячо принят еврейской общиной. Он выступил в помещении «Грэнд Тиэтер» перед известной еврейской труппой Я. Адлера, а летом 1907 г. переехал в Швейцарию. В Нью-Йорке Шалом Алейхем успел опубликовать первые главы повести «Мальчик Мотл», а в мае 1908 г. выехал в турне с чтением своих рассказов по Польше и России. Во время выступлений Шалом Алейхем заболел туберкулезом легких и на несколько месяцев слег в постель. По настоянию врачей отправился на курорт в Италию. В связи с 25-летием творческой деятельности Шалом Алейхема, которое торжественно отмечалось в октябре 1908 г., был создан юбилейный комитет в Варшаве, выкупивший у издателей все права на издание произведений Шалом Алейхема и вручивший их писателю. В этом же году в Варшаве начало выходить многотомное собрание сочинений Шалом Алейхема, так называемое «Юбилеум-ойсгабе» («Юбилейное издание», т. 1–14, 1908–14), куда вошли почти все произведения писателя, опубликованные до Первой мировой войны. В 1909 г. издательство «Современные проблемы» (СПб.) выпустило собрание произведений Шалом Алейхема на русском языке, тепло встреченное публикой. Материальные трудности, однако, преследовали Шалом Алейхема до конца жизни.
С 1908 г. по 1914 г. Шалом Алейхем лечился на курортах Италии, Швейцарии, Австрии и Германии, но не прерывал творческой деятельности, следя за общественно-политическими и литературными событиями. Однако в начале 1913 г. болезнь вновь обострилась. Первая мировая война застала Шалом Алейхема в Германии. Как подданный России он был интернирован в нейтральную Данию, откуда в декабре 1914 г. переехал в Нью-Йорк.
В 1915–16 гг. продолжал публичные выступления, в том числе и для заработка. Он побывал в Кливленде, Детройте, Цинциннати, Торонто и Монреале. Последнее выступление состоялось в Филадельфии в марте 1916 г. Для лечения писатель часто выезжал в санаторий городка Лейквуд (близ Нью-Йорка). В мае 1916 г. Шалом Алейхем умер. На похороны писателя пришло несколько сот тысяч человек (еврейские предприятия Нью-Йорка в этот день были закрыты).
В начале 1880-х гг., после долгих размышлений Шалом Алейхем пришел к решению писать на идиш. В 1883 г. в еженедельнике А. Цедербаума «Юдишес фолксблат» (СПб.) Шалом Алейхем опубликовал произведения на идиш — повесть «Цвей штейнер» («Два камня») и рассказ «Ди выборес» («Выборы»), впервые подписанные псевдонимом Шалом Алейхем («Мир вам» — примерно соответствует русскому «Здравствуйте!»). В еженедельнике выходила большая часть его произведений этого периода: юмористический рассказ «Ан ибершрайбунг цвишн цвей алте хавейрим» («Переписка двух старых друзей», 1884), роман «Наташа» (в поздних изданиях «Тайбеле», 1885), «Контор-гешихте» («Конторская история», 1885), «Ди велтрайзе» («Кругосветное путешествие», 1886) и другие.
В 1880-е гг. Шалом Алейхем сформировался как писатель. Он пробовал себя в поэзии, написал несколько стихотворений по-русски (явно подражая Н. А. Некрасову), в том числе «Дочь еврея», «Еврейские крючкотворы», «Спи, Алеша» и другие. Опубликовал газетные фельетоны-зарисовки: «Картины бердичевской улицы», «Картины житомирской улицы», «Письма, перехваченные на почте», «С дороги» и другие, в которых обличение нравов еврейских кварталов сопровождалось грустной лирической интонацией.
Рассказ «Хехер ун нидерекер» («Высший и низший») посвящен социальному расслоению общества, и автор сочувствует беднякам, следуя традиции Менделе Мохер Сфарима. Шалом Алейхем внес примиряющую ноту юмора в жанр фельетона и свет надежды в реалистическое повествование, доверительный тон в разговор с читателем. Шалом Алейхем использовал в реалистическом рассказе разнообразные художественные приемы (например, форму письма, шаржирование, гоголевскую гиперболизацию ситуации, выразительную характеристику персонажа и многие другие).
Во второй половине 1880-х гг. Шалом Алейхем начал борьбу с бульварной литературой, ярким воплощением которой был для него романист Шомер. В своем памфлете «Суд над Шомером» (1888) Шалом Алейхем обличал эпигонские легковесные сюжеты и надуманные коллизии бульварных романов. В статье «Тема нищеты в еврейской литературе» он противопоставил им творчество Менделе Мохер Сфарима, И. Линецкого и М. Спектора; позднее он опубликовал цикл очерков под названием «Идише шрайберс» («Еврейские писатели»), в котором выступал за народный характер литературы, способной отстоять гуманные идеалы Просвещения.
В 1887 г. Шалом Алейхем напечатал в газете «Юдишес фолксблат» рассказ для детей «Дос месерл» («Ножик»), горячо встреченный еврейской критикой всех направлений. В 1888 г. умер отец Шалом Алейхема, памяти которого он посвятил книгу рассказов «А бинтл блюмен, одер Поэзие он грамен» («Букет цветов, или Стихотворения в прозе»).
Важным этапом в творческой биографии Шалом Алейхема стало издание в 1888–90 гг. альманаха-ежегодника «Ди идише фолксбиблиотек», в котором он собрал лучшие писательские силы той поры (Менделе Мохер Сфарим, И. Л. Перец, И. Линецкий, А. Готлобер, Я. Динезон и другие). Шалом Алейхем опубликовал в этом альманахе свои романы «Стемпеню» (1888) и «Йоселе-соловей» (1889), в которых описаны трагические судьбы талантливых людей-самородков. Продолжением сатирической линии ранних рассказов и фельетонов был роман «Сендер Бланк ун зайн гезиндл» («Сендер Бланк и его семейка», 1888).
Сборники «Ди идише фолксбиблиотек» вызвали полемику в ивритской и русско-еврейской прессе о роли языка и литературы на идиш в жизни еврейства. Альманах упрочил позиции языка идиш и литературы на нем. Однако финансовый крах не позволил Шалом Алейхему продолжить издание.
В следующем издании, которое предпринял Шалом Алейхем, — журнале «Кол мевассер» (см. выше) — он был единственным автором. Издание просуществовало недолго, но Шалом Алейхем успел напечатать в нем ряд литературно-критических статей и первый цикл рассказов «Лондон» из задуманного им сатирического романа в письмах «Менахем-Мендл» (роман построен в виде переписки незадачливого биржевика с женой Шейне-Шейндл). Впервые в еврейской литературе появился образ так называемого луфтменч («человека воздуха»); это местечковый еврей, который неутомимо пытается разбогатеть и неизменно соскальзывает на социальное дно. Этот роман, который Шалом Алейхем писал на протяжении всей жизни, принес ему всемирную славу.
В 1891–92 гг. Шалом Алейхем сотрудничал также в русскоязычном «Одесском листке» и в прессе на иврите. Вместе с И. Равницким печатал в газете «Ха-Мелиц» критические статьи-фельетоны в разделе «Квурат софрим» («Могильник писателей», под совместным псевдонимом «Элдад у-Мейдад»).
Сатирическая комедия о биржевых спекулянтах «Якнехоз, одер Дер гройсер берзен-шпил» («Якнехоз, или Большая биржевая игра», 1894; ставилась на сцене под названием «Ойсвурф /«Изверг»/ или же «Шмуэль Пастернак») имела громадный успех у публики. Изданная отдельной книжкой, она была конфискована цензурой. В том же году писатель в альманахе «Дер хойзфрайнд» (Варшава, т. 4) опубликовал начало одного из самых значительных своих произведений «Тевье дер милхикер» («Тевье-молочник»): письмо Тевье рассказчику и его первый монолог «Счастье привалило». Обаятельный простой деревенский труженик, твердо стоящий на земле, был как бы антиподом Менахема-Мендла, легковесного «человека воздуха». Шалом Алейхем продолжал работу и над романом «Менахем-Мендл». Уже в следующем, пятом томе «Дер хойзфрайнда» (1896) Шалом Алейхем опубликовал вторую главу цикла, тематически связанную с его собственной биржевой игрой («Бумажки»). Два образа в творчестве Шалом Алейхема — комически-трогательный и лирически-эпический — развивались параллельно.
В то же время Шалом Алейхем продолжал публикацию сатирических фельетонов в американской прессе на идиш: в газетах «Ди тойб» (Питсбург) и «Филаделфер штотцайтунг». С 1890-х гг. Шалом Алейхем увлекся палестинофильством, а затем и сионизмом, что отразилось в написании ряда пропагандистских брошюр: «Ойф ишув Эрец-Исроэл» («О заселении Эрец-Исраэль», Киев, 1890), «Ойф вос бадарфн идн а ланд?» («Зачем нужна евреям страна?», Варшава, 1898), «Доктор Теодор Герцль» (Одесса, 1904), «Цу унзере швестер ин Цион» («Нашим сестрам в Сионе», Варшава, 1917). Противоречивое (сочувственное, но и скептическое) отношение Шалом Алейхема к сионизму выражено в незаконченном романе «Машиехс цайтн» («Времена Мессии»). На иврите в журнале И. Линецкого «Пардес» был напечатан рассказ «Дон Кихот из Мазеповки», в «Восходе» на русском языке — серия сказок «Сказки гетто» (1898), а в «Книжках «Восхода» — рассказы «Пинта-разбойник» и «Кафтан его сиятельства» (оба — 1899).
Начало издания краковского еженедельника «Дер юд» (1899–1902) послужило для Шалом Алейхема творческим стимулом. В первых номерах «Дер юд» Шалом Алейхем опубликовал два новых монолога из «Тевье-молочника»: «Химера» и «Нынешние дети» и третью серию писем Менахема-Мендла под названием «Миллионы». Он публикуется также в еженедельных газетах «Ди идише фолксцайтунг» и «Фройенвелт» (1902–1903) и ежедневной газете «Дер фрайнд» (с 1903). На рубеже веков опубликованы также рассказы: «Дер зейгер» («Часы»), «Пурим», «Хануке-гелт» («Хануккальные деньги») и другие, в которых ощущалось уже зрелое мастерство. Тогда же Шалом Алейхем опубликовал первые рассказы из цикла «Ганц Бердичев» («Весь Бердичев»; позднее название «Найе Касрилевке» /«Новая Касриловка»/) и цикл «Ди клейне менчелех мит ди клейне хашейгес» (в русском переводе: «В маленьком мире маленьких людей»). В варшавском издательстве «Билдунг» Шалом Алейхем выпустил повесть «Дос фаркишефтер шнайдерл» («Заколдованный портной», 1901), пронизанную фольклором, юмором и элементами мистики. Позднее она вошла в один цикл с рассказами «Финф ун зибцик тойзнт» («Семьдесят пять тысяч», 1902), «А вигришнер билет» («Выигрышный билет», 1909) и другими, посвященными жизни местечка.
С начала 1900-х гг. Шалом Алейхем занимался исключительно литературой, заметно выросло его писательское мастерство. Опубликованные в 1902 г. в «Дер юд» рассказы (в том числе в форме монологов) «Вен их бин Ротшилд» («Будь я Ротшильдом»), «Ойфн фидл» («На скрипке»), «Дрейфус ин Касрилевке» («Дрейфус в Касриловке»), «Дер дайч» («Немец») и многие другие представляют собой образцы того особого юмора, «смеха сквозь слезы», который стал известен в мировой литературе как «юмор Шалом Алейхема» и полнее всего проявился в повести «Мотл Пейси дем хазнс» (в русском переводе «Мальчик Мотл», 1907). После Кишиневского погрома (см. Кишинев) в 1903 г. Шалом Алейхем стал составителем сборника «Хилф» («Помощь»), который варшавское издательство «Тушия» издавало в помощь пострадавшим от погрома, и вступил в переписку с Л. Толстым, А. Чеховым, В. Короленко, М. Горьким, предложив им принять участие в сборнике. Вскоре в издательстве «Тушия» вышло первое собрание сочинений Шалом Алейхема в четырех томах «Але верк фун Шолем Алейхем» (Варшава, 1903). Другое варшавское издательство — «Бихер фар але» — выпустило двухтомник «Дерцейлунген ун монологн» («Рассказы и монологи», 1905). В 1909 г. в газете «Ди найе велт» (Варшава) Шалом Алейхем опубликовал рассказ «Кейвер овес» («Могилы предков») из цикла «Железнодорожные рассказы».
Одним из главных произведений Шалом Алейхема стал роман «Ди блонджнде штерн» («Блуждающие звезды»), над которым Шалом Алейхем работал в 1909–10 гг. Первая часть романа «Актеры» впервые появилась в газете «Ди найе велт» в 1909–10 гг., вторая часть «Скитальцы» печаталась в газете «Дер момент» (1910–11). Роман стал как бы завершением трилогии Шалом Алейхема о тяжелой судьбе еврейских талантов (см. выше «Иоселе-соловей» и «Стемпеню»). «Блуждающие звезды» — высшее достижение Шалом Алейхема в жанре романа, чему не помешала некоторая сентиментальность фабулы. Роман выдержал огромное число изданий на идиш, английском, русском и многих других языках мира. Многочисленные инсценировки романа вошли в репертуар еврейских театральных трупп Америки и Европы. В 1920-е гг. И. Бабель написал по мотивам романа сценарий для немого кино (издан отдельной книгой: «Блуждающие звезды. Киносценарий». М., 1926). В 1992 г. в России вышел фильм «Блуждающие звезды» (режиссер В. Шидловский).
Своеобразным литературным комментарием к процессу М. Бейлиса стал опубликованный в газете «Хайнт» роман Шалом Алейхема «Дер блутикер шпас» («Кровавая шутка», Лодзь, 1912; в сценическом варианте «Швер цу зайн а ид» /«Трудно быть евреем»/), вызвавший противоречивые отклики в прессе того времени, но позднее высоко оцененный критикой, в частности, Ш. Нигером. Сюжет основан на мистификации: два друга-студента, еврей и христианин, ради шутки, на спор обменялись паспортами; в итоге христианин с еврейским паспортом становится жертвой кровавого навета и проходит мучительные испытания. Шалом Алейхем надеялся опубликовать роман и в русском переводе, но из-за цензурных препятствий при его жизни это не осуществилось. На русском языке роман появился лишь в 1928 г. (перевод Д. Гликмана; переиздан в 1991 г. в альманахе «Год за годом» — приложении к «Советиш Геймланд» с послесловием Х. Бейдера (1920–2003); в Израиле — отдельной книгой в переводе Гиты и Мирьям Бахрах, Т.-А., 1990).
Американский этап в творчестве Шалом Алейхема был, несмотря на смертельную болезнь, крайне насыщенным. В 1915–16 гг. Шалом Алейхем интенсивно работал над автобиографическим романом «Фунем ярид» («С ярмарки»), в котором дал эпическое описание отцовского дома, двора, своего детства, отрочества. По замыслу роман должен был состоять из десяти частей. Первые две части романа вышли отдельной книгой в Нью-Йорке в 1916 г. Третью часть начала печатать в феврале 1916 г. газета «Вархайт» (Н.-Й.), но она осталась незаконченной. Этот роман Шалом Алейхем считал своим духовным завещанием: «Я вложил в него самое ценное, что у меня есть, — сердце свое. Читайте время от времени эту книгу. Быть может, она ... научит, как любить наш народ и ценить сокровища его духа».
В этот же период Шалом Алейхем опубликовал вторую часть своей уже ставшей знаменитой повести «Мальчик Мотл» — «В Америке». Она также печаталась в 1916 г. в газете «Вархайт». Шалом Алейхем устами сироты Мотла, сына Пейси-кантора, рассказывает о жизни евреев-эмигрантов в Америке. Иногда иронично, порой юмористически рисует Шалом Алейхем быт и нравы бывших касриловских обитателей, нашедших приют в «благословенной» Америке, которую автор при всем скептицизме оценивает позитивно, противопоставляет России, сотрясаемой погромами, разорением местечек и губительной войной. Антивоенные мотивы нашли отражение в цикле рассказов Шалом Алейхема «Майсес мит тойзнт ун эйн нахт» («Сказки тысячи и одной ночи», 1914).
В начале 1915 г. Шалом Алейхем был принят по контракту сотрудником новой газеты «Дер тог», где он дважды в неделю помещал свои корреспонденции. Здесь же публиковались главы романа «С ярмарки». В этой газете Шалом Алейхем начал печатать роман «Дер мистейк» («Ошибка»), но не завершил публикацию из-за разрыва отношений с газетой. Тогда же была написана комедия «Дер гройсер гевинс» («Крупный выигрыш»; в некоторых сценических вариантах называлась «Цвей хундерт тойзнт» — «200 тысяч»), впервые опубликованная в журнале «Цукунфт» (Н.-Й., 1916). В основу пьесы положен сюжет внезапного обогащения и связанных с этим изменений человеческого характера и уклада жизни. Пьеса вошла в репертуар многих театральных коллективов и стала одним из высших достижений московского ГОСЕТа (Ш. Михоэлс в роли Шимеле Сорокера).
Значение творчества Шалом Алейхема для еврейской литературы огромно. В произведениях Шалом Алейхема больше, чем в творчестве какого-либо другого еврейского писателя, выражены стремление и способность еврейского народа возрождаться. Шалом Алейхем смог показать еврейскую жизнь как «еврейскую комедию», а не как трагедию рассеяния, о которой писало большинство его предшественников и современников. В то же время в произведениях Шалом Алейхема содержится ярко выраженный трагический элемент, однако он возникает на фоне не безысходности, а широты возможностей, которые предоставляет жизнь. Читатель приходит к выводу, что разрушительные силы уступят место созиданию.
После смерти Шалом Алейхема в американской еврейской печати (газеты «Вархайт», «Цукунфт») публиковались в 1916–18 гг. отдельные произведения из его творческого наследия. В газете «Тог» в 1923–24 гг. публиковались материалы «Из архива Шолем Алейхема» (в том числе 166 писем писателя). В 1918 г. в Петрограде был издан сборник «Цум геданк фун Шолем Алейхем» («Памяти Шалом Алейхема»; под редакцией Ш. Нигера и И. Цинберга при содействии Фонда И. Л. Переца), в котором были собраны воспоминания о писателе и его письма. Выход в 1926 г. в Нью-Йорке книги «Дос Шолем Алейхем бух» («Книга Шалом Алейхема»; под редакцией и с комментариями И. Д. Берковича; 2-е издание 1958, при содействии Идишер култур-фарбанд) положил начало научному изучению жизни и творчества Шалом Алейхема. В 1917–25 гг. в Нью-Йорке вышли в свет 28 томов наиболее полного издания сочинений Шалом Алейхема «Але верк».
В Советской России творчество Шалом Алейхема поначалу воспринималось как наследие еврейской «буржуазной культуры», не вписывавшееся в рамки пролетарской революционной культуры, но к середине 1930-х гг., с обращением советского идеологического руководства к «национальной идее», запреты были сняты, и имя Шалом Алейхема признано достоянием «еврейской народной литературы». Шалом Алейхем был признан классиком, о его творчестве были написаны сотни статей и рецензий. Исследованием творчества Шалом Алейхема занимались критики М. Винер, А. Гурштейн, И. Добрушин, И. Друкер, Х. Ременик и другие. Были опубликованы монография Э. Спивака «Шолем Алейхемс шпрах ун стил» («Язык и стиль Шалом Алейхема», Киев, 1940) и коллективный сборник «Шолем Алейхем. Замлунг фун критише артиклен ун материален» — «Шалом Алейхем. Собрание критических статей и материалов» (Киев, 1940). 80-летие со дня рождения Шалом Алейхема отмечалось на государственном уровне. В 1948 г. началось научное издание произведений Шалом Алейхема «Але верк» (М., издательство «Дер эмес»), вышло только три тома, издание прекратилось в связи с общим разгромом еврейской культуры в 1948–52 гг. К 100-летию со дня рождения Шалом Алейхема на русском языке вышло собрание сочинений в шести томах (М., издательство «Художественная литература», 1959–61, с предисловием Р. Рубиной). Спустя десятилетие там же было предпринято издание нового, расширенного шеститомника (М., 1971–74). В 1994 г. в Риге вышло факсимильное собрание сочинений Шалом Алейхема в 4-х томах на идиш (издательство «Вайделоте» с предисловием А. Гурштейна и иллюстрациями художника Г. Ингера /1910-95/).
Научно-исследовательскую работу по каталогизации и сбору статей и книг Шалом Алейхема на различных языках, а также писем и рукописей писателя осуществляет музей «Бейт Шалом Алейхем» в Тель-Авиве, основанный в 1964 г. по инициативе И. Д. Берковича (официально открыт с 1967 г.). Он располагает издательским отделом, который за 30 лет выпустил 17 книг, посвященных жизни и творчеству Шалом Алейхема, в частности, сборник Шалом Алейхема «Ойф вос бадарфн идн а ланд?» («Зачем евреям нужна страна?», Т.-А., 1978), в который вошли его воззвания и «сионистские рассказы», в том числе забытый рассказ «Ди эрште идише републик» («Первая еврейская республика»), а также книгу «Брив фун Шолем Алейхем» («Письма Шалом Алейхема», Т.-А., 1995, редактор А. Лис), в которой опубликовано 713 писем Шалом Алейхема за период с 1879 по 1916 гг.; многие увидели свет впервые. «Бейт Шалом Алейхем» проводит также культурно-просветительные мероприятия, посвященные еврейской культуре и литературе на идиш.
В 1970 г. опубликованы на английском языке мемуары дочери писателя Мэри Вайф-Голдберг «Мой отец Шалом Алейхем» (перевод на иврит — 1972 г.).
Произведения Шалом Алейхема переведены на десятки языков мира. Он, наряду с М. Твеном, А. П. Чеховым и Б. Шоу, признан ЮНЕСКО одним из величайших в мировой литературе писателей-юмористов. О Шалом Алейхеме написаны монографии — на идиш: Д. Лобковского «Шолем Алейхем ун зайне хелдн» («Шалом Алейхем и его герои», Т.-А., 1959), коллективная «Шолем Алейхемс бух» («Книга о Шалом Алейхеме», под редакцией И. Д. Берковича, Н.-Й., 1967; советские монографии — см. выше), на иврите: А. Бейлина (Мерхавия, 1945, 2-е издание 1959), Г. Креселя (Т.-А., 1959), Ш. Нигера (Т.-А., 1960), М. Плая (Н.-Й., 1965), Д. Б. Малкина «Ха-универсали бе-Шалом-Алейхем» («Универсальное в творчестве Шалом Алейхема», Т.-А., 1970), Д. Мирона (Т.-А., 1970; 2-е издание 1976), И. Ша-Лавана (Т.-А., 1975), М. Житницкого (Т.-А., 1977), Х. Шмерука (Т.-А., 1980).
Мемориальный дом-музей Шалом Алейхема существует и на Украине, на родине писателя в городе Переяславе-Хмельницком. В 1997 г. установлен памятник Шалом Алейхему в Киеве.
Брат Шалом Алейхема, Вольф (Вевик) Рабинович (1864–1939), по профессии перчаточник, автор книги воспоминаний о Шалом Алейхеме «Майн брудер Шолем Алейхем» («Мой брат Шалом Алейхем», Киев, 1939; на русском языке опубликована частично в сборнике «Шолом-Алейхем — писатель и человек», М., 1984, полностью в «Сборнике статей по еврейской истории и литературе», Реховот, 1994; кн. 3 и 4, перевод Ш. Жидовецкого).
Внучка Шалом Алейхема, Бел Кауфман (родилась в 1912 г., Одесса), американская писательница. Приехала с родителями в США в 1924 г. Автор рассказов о нью-йоркских детях и учительском труде. Ее роман «Вверх по лестнице, ведущей вниз» (Н.-Й., 1966; русский перевод в журнале «Иностранная литература», М., 1967, №6) был в 1970-е гг. популярен в СССР. Написала также роман «Любовь и так далее» (Н.-Й., 1981). Автор воспоминаний о Шалом Алейхеме: «Папа́ Шолом-Алейхем» (опубликованы на русском языке в сборнике «Шолом-Алейхем — писатель и человек», М., 1984). Ежегодно в годовщину смерти Шалом Алейхема она собирает поклонников творчества писателя в своем доме, в синагоге или в здании ИВО и устраивает публичные чтения его рассказов. Выступает также с лекциями о творчестве Шалом Алейхема.
В один из пасмурных дней января 1948 года в Минске при невыясненных обстоятельствах погиб великий артист Соломон Михоэлс. Его друзья, среди которых был и Дмитрий Шостакович, справедливо расценили случившееся как санкционированное Сталиным начало преследования еврейской интеллигенции.
В мае того же года дочь Михоэлса была в гостях у Шостаковича. Он сказал ей, что в одном из букинистических магазинов наткнулся на небольшой сборник еврейских песен. Тексты с идиш были кем-то переведены на русский язык. Ноты не прилагались. Композитор сказал, что в память о Михоэлсе ему хочется написать мелодии на эти тексты. Но он не знает оригинального звучания слов на идиш. И попросил продекламировать на языке оригинала несколько песен и напеть те из них, которые дочь Михоэлса знала.
В сентябре 1948 года в его квартире собрались родственники и близкие друзья по случаю дня рождения хозяина. Для них он исполнил написанные к тому времени 11 мелодий на тексты еврейских песен. Восемь из них отвечали темам «старой реальности»: о еврейской бедности, о разлуках и смерти, о притеснении и угнетении. Три песни были «новыми», но с какой иронией звучали под музыку Шостаковича слова о том, что «звезда новой жизни взошла» над евреями, вступившими в колхоз; что жена еврейского сапожника пошла в театр, а ее дети стали врачами. Будто бы композитор предвидел «дело врачей» 1952-1953 годов!
Даже в сочетании с этими тремя «песнями о счастье» Шостакович и думать не мог о публичном выступлении или публикации песен. Лишь в январе 1956 года — через три года после смерти Сталина — Шостакович рискнул включить эти мелодии в один из своих концертов. В программе они были обозначены как «Оpus 79». К роялю, за которым сидел Шостакович, поочередно выходили тогда три певицы и певец, исполнившие все 11 песен. Но, конечно, на русском языке.
Сразу же после концерта Шостакович получил несколько анонимных писем. Их главный рефрен был: «Как вы, русский, могли продаться евреям?!» Ответ на этот вопрос содержится в мемуарах композитора, которые он диктовал своему секретарю, молодому тогда музыковеду Соломону Волкову: «Каждая народная музыка прекрасна... Но относительно еврейской я должен сказать, что она единственная в своем роде... Это не имеет отношения к музыкальным проблемам, речь идет о моральном аспекте. Я часто проверял людей на их отношение к евреям. И могу сказать, что сегодня нет человека, который, претендуя на звание порядочного, является антисемитом».
Несмотря на тяжелую жизнь, евреи всегда умели посмеяться. Смеялись над богатыми, над чрезмерно религиозными, над царем, но чаще всего — над собственной бедностью. "Такие песни часто сочинялись за бутылочкой хорошего кошерного вина, — рассказывает Ася Вайсман. — В результате, много песен было написано об этом продукте".
Мало кто знает, что Владимир Шаинский, автор широко известных песен о Чебурашке и крокодиле Гене, в 60-е годы написал музыку на стихи Иосифа Керлера: "Когда я беру стаканчик вина, все вокруг блестит. Я выбрасываю пустую бутылку, и иду танцевать. Возьмемся за руки и пойдем плясать". Песня называется "А глейзеле яш" ("Немножко вина").
Сейчас это одна из самых популярных еврейских песен в США. И все думают, что она народная.
Конечно, всех привлекают судьбы выдающихся людей. В них воплощаются интеллект и талант народа, эти люди определяют своей деятельностью сами понятия "культура, искусство, творчество".
У каждого народа есть имена, которыми он по праву гордится. Естественно, есть они и у еврейского народа. Но здесь обращает на себя внимание уникальная специфика — нередко эти имена официально как бы "растворяются" культурной среде других народов. Они принадлежат мировой (а не только какой-то определённой национальной) культуре, и, вместе с тем, в их творчестве, в их судьбах отразилась душа и боль своего народа. Таковы Левитан, Сен-Санс, Фаина Раневская, Майя Плисецкая, Марк Рейзен и многие-многие другие.
У всех у них жизнь складывалась непросто даже при внешнем благополучии, если удавалось его достичь. Не последнюю роль в этом играло происхождение — национальность и вероисповедание, не способствовавшие успеху.
Многие "сподобившиеся" евреи были вынуждены менять имена, отчества, фамилии. Даже Раневская... Едва ли она достигла бы признания, достойного таланта, оставаясь Фельдман. Меняли "неблагозвучные" отчества, так исчезали Гирши, Шмули, Айзики, Абрамовичи, Шаевичи (почему-то становившиеся Исаевичами). Так появилось мне непонятное отчество "Самойлович" (любопытно, от какого имени? От Самуила?). Конечно, подчас это было оправдано неблагозвучием в среде государственного языка, например, Шлёма, Сруль, но непонятно, чем Акакий лучше Сруля...
Человек "некоренной национальности" ни за что ни про что чувствовал себя "виноватым", ущербным, второсортным, даже если его "пропускали наверх". Причем, пропускали неохотно... Многие евреи официальное признание получали с большим опозданием. Так, Асаф Мессерер стал народным артистом СССР в 73 года, к слову, на четверть века позднее, чем его более молодой коллега Игорь Моисеев (а Е. Чавдар стала ею даже в 26 лет!).
Многих достойных высокое признание и вовсе не находило. Ведущий тенор Большого театра Соломон Хромченко, который пел и после 80, а к столь солидному юбилею выпустил пластинку, так и оставался "заслуженным" десятилетиями, в отличие от его "народных" коллег по театру.
Дискриминационная система в ещё большей степени коснулась концертной эстрады. Остались явно недооценёнными М. Гринберг и Т. Гольдфарб, а также многие другие музыканты. Не смогли преодолеть планку "заслуженных" Дебора Пантофель-Нечецкая, Михаил Александрович и Нехама Лифшицайте...
А сколько невероятных усилий потребовалось, чтобы великая Майя Плисецкая с вполне благозвучным именем и фамилией смогла стать "выездной в капиталистические страны"... И это "в столицах", а что уже говорить о периферии, где всегда старались быть роялистами большими, чем король.
Обратимся к Одессе. Здесь не только многим не удавалось выйти на широкую дорогу, но даже просто быть отмеченными признанием власть предержащих. Никакого почётного звания не был удостоен пианист и композитор Лазарь Саксонский. А ведь он прожил более 90, три четверти века был в мире музыки, был гордостью музыкальной Одессы. Так же, как его сын Владимир Саксонский и Михаил Турчинский — замечательные музыканты, не имеющие никаких почётных званий.
Ученица Нейгауза Л.Н. Гинзбург получила признание после 70. Ушли из жизни, не "вкусив" почестей, достойных таланта, Р.И. Ойгензихт, А. Энтина (лишь в концу жизни ставшая... старшим преподавателем). А ведь эти пианистки-концертмейстеры принадлежат к музыкальной элите. Число примеров можно множить и множить. И к сожалению, и к счастью... Но надеюсь, что понятен вывод: нужно стремиться воздать должное, даже если это — не по нашей вине — запоздало: недаром же говорят, что лучше позже, чем никогда.
Нужно писать правду о жизни еврейских деятелей культуры, которых, как впрочем, и собратьев, называли почему-то не евреями, а "лицами еврейской национальности".
Мы должны знать цену признания завоевавших его, должны знать правду о том, почему признание не пришло к людям, которые были достойны его и талантом, и трудом. Нужно говорить о "гамбургском счёте" в искусстве, о деятелях мировой культуры — евреях по происхождению, которые завоевали трудом и талантом благодарность людей мира, которые вносили и/или вносят свой достойный вклад в искусство нашего города, искусство вообще...
Հայերեն
Беларуская
Nederlands
English
Français
ქართული
Deutsch
Lietuvių
Русский
Українська
